Кога слушал пламенную речь в защиту Гинрея и никак не мог понять, что испытывает: удивление поразительной наивности или восхищение тем, что эта наивность каким-то чудом сохранилась у женщины, которая сама в свое время пошла против решения Готея, то есть не могла не столкнуться с обратной стороной чести и достоинства этой организации и поддерживающих ее столпов - благородных семейств Сейрейтея. И, конечно, шинигами не мог не впечатлить явно выборочный слух, позволивший Шихоуин пропустить мимо ушей половину рассказа, намертво зафиксировавшись на "оскорблении" разлюбезного Кучики-тайчо.
"Кем ты была в своем клане? - с легкой усмешкой думал Кога, чуть склонив голову набок, будто новый ракурс мог помочь ему разглядеть объяснения маленьким парадоксам стоящей напротив женщины. - Твое положение было достаточно высоко, чтобы хорошо знать Гинрея, но недостаточно, чтобы с головой погрузиться в навозную кучу клановой политики, вонь от которой принято прикрывать гордостью, благородством и суверенитетом знатных родов. Такая золотая середина вообще существует? Или ты просто сбежала при первом же конфликте суровой действительности с твоими идеализированными представлениями о чести, а потом убедила себя, что все не так и плохо, чужие ошибки нужно прощать, а приговор друга рано или поздно окажется банальным недоразумением?"
Впрочем, судя по тому, что Йоруичи разгуливала по Генсею вместо того, чтобы кормить сейрейтейских червей или тихо покрываться пылью в Улье Личинок, стандарты правосудия Готея за последние столетия значительно понизились. Хотя сравнивать чужую историю с собственными злоключениями было бы попросту глупо: приговор Коги не был наказанием за преступление; всё, что с ним произошло, сводилось в конечном итоге к устранению потенциальной угрозы, которую его меч представлял для любого жителя Общества Душ, владеющего занпакто. Кто и насколько верил в реальность этой угрозы, и какая часть поступков каждого из участников прошлой трагедии была обусловлена банальным страхом и завистью, сейчас было уже не так важно.
- Я знаю Гинрея лучше тебя, - сказал шинигами равнодушно. Этот факт в его представлении не нуждался в страстных восклицаниях. Но чтобы предупредить новую волну возмущения и попыток отстоять потенциально поруганную честь Кучики-тайчо, он добавил: - Я прожил под его крышей не один десяток лет и еще больше прослужил под его началом. После запечатывания у меня и вовсе было неимоверно много времени, чтобы обдумать все его действия и слова. Да, у Гинрея было достаточно сил и возможностей, чтобы защитить члена своей семьи. Он просто решил, что в интересах клана и Готея будет лучше этого не делать. Иногда проще принести кого-то в жертву - такова политика; и с его точки зрения, я уверен, такое решение было мудрым и неизбежным.
Кога смотрел на Йоруичи с благодушной снисходительностью к ребенку, который не видит за своим идеалом реального человека, со свойственными любому живому существу недостатками и заблуждениями. Он уже не смог бы сказать, сколько раз ему пришлось в мыслях заново прожить разговоры с Гинреем, прежде чем с его собственных глаз спала такая же пелена. Но когда погас окружавший Кучики-тайчо ореол непогрешимости, Кога, наконец, разглядел подоплеку событий, которые до запечатывания казались ему ничем не спровоцированным абсурдным предательством.
Говорят, если понимаешь человека, то уже не можешь ненавидеть? Но что, если понимание принесло тебе твердое знание того, что этот человек ошибся, посчитав свое мнение единственно верным? Разве ненависть от этого стихнет? Впрочем, у понимания было, по крайней мере, одно положительное следствие - сейчас Кога уже мог почти спокойно говорить о Гинрее, не срываясь через слово на крик и драму, да и предыдущий рассказ позволил стравить излишки эмоций, поднятых, как ил со дна, всеми уже произошедшими за день неожиданностями.

Судьба, похоже, всерьез решила отыграться за все столетия, которые Кога провел вдали от ее бурлящего потока: следующие слова Йоруичи вдребезги разбили с таким трудом достигнутое спокойствие. И какой бы вес ни вкладывала она сама в сообщение о смерти патриарха клана, для приемыша Кучики удар был стократ сильнее.
- К-как умер? - ошарашенно выдавил мужчина сквозь перехваченное судорогой горло. - Когда?...
Его мир - или, по крайней мере, та часть его мира, которая еще была привязана к реальности за пределами печати кидо - держался, как на двух столпах, на ожидании встреч с Мурамасой и Гинреем. Теперь же половина опоры была без предупреждения выбита всего одной фразой, заставив Когу почти физически чувствовать, как земля уходит из-под ног.
За все это время Коге ни разу не пришло в голову, что ему никогда уже не удастся встретиться с Гинреем наяву, а не в одной из вымышленных реальностей, скрашивавших его заточение. Не важно, что все возможные слова во всех возможных вариациях уже были им когда-то сказаны; они до сих пор настаивались в глубинах разума, дожидаясь шанса влиться в уши живого человека, а не заменяющего его фантома. Все обличительные речи, все обвинения, все доводы и обоснования поступков, все доказательства того, что сделанный выбор был неверным... и все оправдания, которые обычно постыдно прятались по углам, но тоже жаждали сорваться с языка. (Маленькая, все еще верящая в сказки и чудеса часть сознания Коги пару раз подбрасывала ему версию идеального мира, в котором разговор с Гинреем заканчивался взаимными извинениями и обещаниями никогда не предавать доверия; и шинигами не хотел признаваться даже себе, насколько желанна была эта фантазия).
Кога знал, что никакая дискуссия не заставила бы Кучики-тайчо признать, что его решения были не самыми верными и благоразумными. Мужчина с нетерпением ждал возможности скрестить клинки с приемным отцом, самым древним и верным воинским способом доказав свою правоту.
Но теперь всего одна фраза перечеркнула все ожидания. Смятение шинигами был настолько велико, что даже реяцу не вспыхнула, как раньше, сиреневым пламенем, а замерла не хуже парализованной шоком физической оболочки.
Быть может, время само рассудило спорщиков, оставив победителя, которого считали проигравшим, в живых, в то время как прошлый триумфатор уже покинул этот мир?... Но Кога не мог насладиться чувством кармической справедливости; возможность защитить и оправдать себя опять была вырвана из рук, оставляя только чувство неразрешимой беспомощности... и, к его собственному удивлению, глубокой горечи, завязанной именно на потере ставшего родным человека, а не на несостоявшейся победе над обидчиком. Странно, что даже намека на эти эмоции у него не было, когда он множество раз с окровавленным мечом в руке стоял над телом Гинрея в своих иллюзиях.
- Кто теперь?... - оборванный на середине вопрос не нес в себе корысти. Несмотря на все произошедшее, и даже на сгоряча брошенное отречение, Кога в глубине души все еще продолжал считать себя частью клана Кучики, и не мог не беспокоиться о дальнейшей судьбе рода. Среди младших ветвей было несколько достойных шинигами, но единственным прямым потомком Гинрея была его дочь.
Аюми...
Прекрасная, как фарфоровая кукла, и такая же хрупкая; воспитанная по всем канонам благородного дома... и полностью лишенная искры страсти, превращающей куклу в живого человека. Когда пора восхищения и бездумной боготворящей влюбленности прошла, Кога не мог понять, было ли у него вообще хоть что-то общее с собственной женой. С виноватым облегчением он позволил себе с головой погрузиться в дела отряда, а потом и в подавление восстания, находя все новые предлоги реже видеться с Аюми, которая сама никогда не искала встреч.
Быть может, родись у них ребенок, многое пошло бы иначе. Но жена была настолько далека от разыгравшейся трагедии, что ее образ даже не всплывал в большинстве выстроенных фантазией Коги альтернативных реальностей.
"Несмотря ни на что, я все еще считаю и Гинрея, и Аюми своей семьей, - с каким-то отстраненным любопытством отметила далекая от эмоций вечно самосозерцающая часть сознания мужчины во внезапно образовавшейся в голове тишине. -  А ведь я думал, что сам себе уже не смогу преподнести сюрпризов."